Филологический факультет Казанского государственного университета

  Земская Е.A. «Казанская лингвистическая школа» проф. И.А.Бодуэна де Куртенэ / Е.А.Земская // Русский язык в школе.- М., 1951.- №6.- С.61-73.

В 70-х годах XIX в. начинается научная и преподавательская деятельность проф. Ивана Александровича Бодуэна де Куртенэ (1845—1929), основателя нового направления в русском языкознании, намного опередившего западноевропейскую науку о языке.

Бодуэн де Куртенэ, проводивший в своих лекциях и печатных работах совершенно новый взгляд на язык, новые методологические принципы1, за время своего преподавания в трёх русских университетах — Казанском, Юрьевском (Дерптском) и Петербургском — сплотил вокруг себя молодые научные силы, составившие так называемую Казанскую лингвистическую школу2.

Отталкиваясь от антиисторизма — взгляда на язык как на нечто застывшее и неподвижное, Бодуэн исходит из принципа о постоянном и постепенном развитии всех элементов языка, считает, что язык — результат многовекового развития. «Данный язык не родился внезапно, а происходил постепенно в течение многих веков; он представляет результат своеобразного развития в разные периоды. Периоды развития языка не сменялись поочередно, как один караульный другим, но каждый период создал что-нибудь новое, что при незаметном переходе в следующий составляет подкладку для дальнейшего развития... Механизм языка и вообще его строй и состав в данное время представляют результат всей предшествующей ему истории, всего предшествующего ему развития»3.

Борясь с пониманием языка как самодовлеющего организма, отождествлением языкознания с естественными науками, свойственным младограмматикам, Бодуэн пришёл к психологизму, стремился видеть во всех явлениях языка говорящих и слушающих людей в их реальном взаимодействии. Он признавал язык

61

психофизиологическим, а не социальным явлением, видел причины его развития в стремлении к удобству, привычке, бессознательном забвении, обобщении и конкретизации и подобных психических явлениях4.

Но Бодуэн не был крайним идеалистом. Он объяснял распространение этих индивидуальных явлений не подражанием, как было принято, а общением людей, одинаковыми условиями, в которых они находятся. Он пишет: «Объяснение языковых явлений может быть только психологическим или в известных пределах физиологическим. Психологическое же и физиологическое существование свойственны лишь индивиду, но не обществу. Психические и физиологические процессы протекают лишь в индивидах, и ни в коем случае не в обществе. А что они протекают у отдельных особей сходно или даже одинаково, так это зависит от одинаковости их устройства и от одинаковости условий их существования, а кроме того при психических изменениях от само собой подразумевающегося общения между собой обобществленных особей»5.

Таким образом, Бодуэн признаёт роль общества, действие коллективно-индивидуального фактора, но не поднимается до понимания языка как общественного явления, а само общество понимает как сумму индивидов. Он отрицает существование национальных и племенных языков, считает реальными лишь «индивидуальные языки, точнее: индивидуальные языковые мышления. Племенной же и национальный язык представляет из себя средний вывод из языков индивидуальных»6.

Бодуэн выдвигает как одно из главнейших требование различать явления, живые в современном состоянии языка, и явления прошлых эпох, которые можно открыть специальным лингвистическим анализом, отстаивает необходимость точек зрения на язык – статической и динамической. Бодуэн защищает от нападок младограмматиков научность статического, описательного изучения языка, понимая его как изучение современного состояния языка с различением в нём живого настоящего, пережитков прошлого и зародышей будущего.

Бодуэн протестует против привнесения в язык чуждых ему категорий, рассмотрения языка с точки зрения прошлых эпох, что господствовало в большинстве учёных трудов того времени и встречается до сих пор. «Крайне неуместно измерять строй языка в известное время категориями какого-нибудь предшествующего или последующего времени. Задача исследователя состоит в том, чтобы подобным рассмотрением языка в отдельные периоды определить его состояние, сообразное с этими периодами; и только впоследствии показать, каким образом из такого-то и такого-то строя и состава предшествующего времени мог развиться строй и состав времени последующего»7.

Он требует «всесторонне исследовать психику индивидов, составляющих данное языковое общество (Sprachgenossenschaft), не навязывать языку чуждых ему категорий, а доискиваться того, что в нём действительно существует; доискиваться же этого путём определения «чутья языка» (Sprachgefühl) или объективно существующих языковых и внеязыкозых ассоциаций»8.

Соответственно этому Бодуэн понимает грамматику не как плод мысли учёного, вносящего порядок в язык, а как выявление того, что объективно заложено в языке.

Бодуэн де Куртенэ соединял в себе огромную способность к обобщениям с тщательностью лингвистического анализа. Он боролся против голого эмпиризма, свойственного

62

многим учёным «старого закала», считающим, что «всякие обобщения мешают положительной науке, которая должна-де ограничиваться одною только регистрацией фактов». Он утверждает, что без стремления к обобщениям «немыслима ни одна настоящая наука».

Бодуэну де Куртенэ принадлежит множество открытий и интересных наблюдений в области русского языка; особенно ценны его взгляды, касающиеся общих проблем морфологии и словообразования.

Бодуэн считает словообразование разделом морфологии, которая включает, кроме того, этимологию (учение о корнях) и учение о флексии и о полных словах. Само словообразование он рассматривает как науку «...о словообразовательных суффиксах, с одной, и о темах или основах, с другой стороны», т.e. впервые в учение о словообразовании включается изучение основ, ибо до этого в учение о словообразовании входило исследование только словообразовательных аффиксов.

Признавая постоянное развитие языка, Бодуэн распространяет принцип изменчивости на все элементы слова — корень, приставку, суффикс и окончание — и считает необходимым, разлагая слово на морфемы, следовать живому чутью языка, оперировать не «какими-то фикциями, витающими в туманной атмосфере праязыка..., но живыми частями склоняемых и спрягаемых слов».

Бодуэн осознает всю «шаткость и неустойчивость» такого критерия, как чутье языка, и советует различать разную степень выделяемости морфем в зависимости от свойств морфем, особенностей отдельных лиц и от «ясности и интенсивности языкового мышления в данную минуту и у одного лица».

Бодуэн выявляет закономерности изменения основ склонения в индоевропейских языках, первый широко и последовательно применяет принцип аналогии к объяснению языковых явлений. «...основы..., как и всё остальное в языке, подвергаются постоянным изменениям, и именно изменением двоякого рода: чисто фонетических и изменениям под влиянием аналогии». Бодуэн выясняет, что основы склонения сокращаются в пользу окончаний в результате отхода конечных звуков основы и флексии.

На основе этих обобщений Бодуэн и его ученики — H.В.Крушевский и В.А.Богородицкий — устанавливают понятие морфологической абсорбции («поглощения»), которое позднее разграничивается Бодуэном и Богородицким на ряд различных морфологических процессов.

В статье «Лингвистические заметки и афоризмы (по поводу новейших трудов В.А.Богородицкого)» Бодуэн определяет понятия «переразложения» («перемещение границ между отдельными морфемами или частями морфологически расчленённого слова, перемещение морфологических узлов или расчленений слова») и «опрощения» (утрата для языкового чутья морфологической членимости слова), протестует против отождествления Богородицким в 1-м издании «Очерков по языковедению и русскому языку» (1901) понятий переразложения и абсорбции, хотя и считает, что переразложение может часто совпадать с абсорбцией.

Бодуэн открывает очень интересное явление — переход смыслового центра тяжести слова на какой-либо аффикс: «...иногда центр тяжести известного корня может постепенно перейти с корня на сочетающийся с ним префикс, предлог и т.п. и, ..., вследствие сего, прежний корень лишается своего господствующего, преобладающего значения и начинает играть совершенно второстепенную, подчинённую служебную роль; в его же права вступает его подчинённый, т.е. сочетающийся с ним префикс или приставка». Ср. слова вынуть (из вынять), польские императивы weź, podź, где от корня осталась лишь мягкость конечных согласных.

Бодуэн критикует также неразличение понятий аналогии и народной этимологии, которое было свойственно Богородицкому и Крушевскому. «...действию народной этимологии подлежат слова с неустановившеюся морфологически-семасиологической делимостью, получаемою

63

только именно вследствие процесса «народной этимологии» или подведения темного или малопонятного слова под ясное и понимаемое.

Так называемая же «аналогия» проявляется в словах с установившеюся и определённой делимостью, и только вызывает подставление одних морфем вместо других»9.

Позднее, в курсе лекций «Введение в языковедение» (СПб., 1917), Бодуэн называет народную этимологию «семасиологической ассимиляцией», при которой происходит «осмысление слов, неясных в своём морфологическом составе, лишённых семасиологических ассоциаций с другими словами и вообще обособленных, изолированных». Поэтому действию народной этимологии подвергаются прежде всего слова заимствованные, чужие, но изредка и свои непонятные.

Народная этимология, или семасиологическая ассимиляция, оживляет малопонятное слово, сообщая ему осмысленную морфологическую членимость (ср. режим — прижим).

А при воздействии аналогии («морфологической ассимиляции», «морфологического уподобления, уодноображения (так в тексте. – Прим. тех. ред.») слово понятно, деление на морфемы есть, есть ассоциации семасиологические, «и только одна вполне определённая морфема заменяется другою».

Таким образом, в учении Бодуэна впервые поднимается вопрос о живых и неживых словообразовательных типах, устанавливаются различные процессы, ведущие к изменению морфологического состава слова, появлению новых корней и аффиксов; в сферу исследования попадают не только словообразовательные элементы, но и основы. Морфемы из застывших и неподвижных абстракций превращаются в постоянно развивающиеся элементы языка.

Много сделал Бодуэн и в области общей фонетики и фонетики отдельных языков. Он является создателем «теории фонем», которая легла в основу быстро развивающейся новой науки — фонологии. «Теорию фонем» Бодуэна развивал его ученик акад. Л.В.Щерба10.

Интересно предложенное Бодуэном истолкование разных типов фонетических чередований современного русского языка11.

Огромное практическое значение имеет работа Бодуэна над «Толковым словарем живого великорусского языка» В.И.Даля. Бодуэн в течение семи лет трудился над исправлением и дополнением этого словаря. Он исправил этимологические и грамматические ошибки Даля, прибавил много новых примеров и около 20 тысяч новых слов, пропущенных Далем или вновь появившихся. Исправления и добавления Бодуэна поставлены в особые редакторские скобки, так что не смешиваются с текстом Даля.

Бодуэн очень внимательно и бережно отнёсся к далевскому тексту. В предисловии к четвёртому изданию словаря он писал: «Из текста Даля не выпущено ни одно слово; ни одна фраза не заменена другой фразой».

Из трудов представителей бодуэновской школы особенно интересны и ценны для изучения фонетики, морфологии и словообразования русского языка труды проф. Н.В.Крушевского, проф. В.А.Богородицкого, акад. Л.В.Щербы.

Проф. Н.В.Крушевский, талантливый, рано умерший лингвист, интересовался главным образом проблемами общего языкознания. Он считал основной задачей лингвистики раскрытие законов развития языка. Как писал о нём Бодуэн, он «видел всю свою задачу и вообще задачу лингвистов в высшем стиле в одних только обобщениях...». Главный труд Крушевского — «Очерк науки о языке» (Казань, 1883).

Крушевский много внимания уделяет вопросам морфологии и словообразования. Он развивает и уточняет мысль Бодуэна об изменчивости

64

всех элементов слова, выясняет причины и направление изменчивости по отношению к разным элементам слова — корню, суффиксу и префиксу, определяет условия выделяемости разных морфем, соответствие звуковых вариаций морфем семантическим различиям.

Вот краткие выводы из его наблюдений: «Мы убедились, что корню свойственна вариация фонетическая, незначительная в его начальных звуках, более значительная в средних и наиболее значительная в конечных; что ему свойственна вариация морфологического происхождения преимущественно в его начале, но также и в конце. У суффикса мы нашли вариацию начальную, морфологического происхождения. У префикса — только незначительную вариацию конечную, фонетического происхождения. Затем, характеризуя отдельные морфологические единицы, мы нашли, что корень отличается наиболее богатой вариацией, а также наибольшим соответствием внешних разниц разницам внутренним; что суффикс и префикс значительно отличаются от корня и почти противоположны друг другу: суффиксы отличаются гораздо большей способностью сочетаться друг с другом, чем префиксы; суффиксу свойственна преимущественно вариация морфологическая, префиксу — фонетическая; значение суффикса разнообразно и неопределенно, тогда как префиксу обыкновенно свойственно одно ясно определённое значение; суффикс присоединяется только к словам известной категории, тогда как громадное большинство префиксов агглютинируется к словам разных категорий»12.

Крушевский выясняет происхождение различных морфем, показывает, как в результате процесса переразложения морфологических элементов слова образуются новые корни и суффиксы. Он устанавливает, что творчество суффиксов в русском языке происходит главным образом за счёт основ (например, -ик, -чик, -щик, -овщик, -ник, -овник, -ец, -овец).

Полагая, что «соответствие мира слов миру мыслей есть основной закон развития языка», Крушевский утверждал, что в зависимости от обозначаемых ими понятий слова распадаются на ряд структурных типов, наиболее общие из которых — склонение и спряжение, издавна признанные грамматикой. Другие системы не теряют своего значения из-за того, что они не признаны грамматикой. Он пишет: «Всё то, что известно в грамматиках под общим именем словообразования, представляет массу систем, не настолько выдающихся в необозримой массе слов, составляющих язык, чтобы быть замеченными при поверхностном наблюдении»13.

Таким образом, Крушевский рассматривает словообразование не как беспорядочное сборище по-разному образованных слов, а как стройную систему одинаково организованных типов слов, обладающую своими закономерностями, причём он указывает, что внутри каждого типа наблюдается стремление к структурному единообразию...

Крушевский даёт психологическое объяснение различию между живыми и неживыми типами словообразования: первые «производятся» на основе ассоциаций по сходству между одинаковыми структурными типами, а вторые «воспроизводятся» на основе ассоциаций по смежности между материально родственными словами14. (Например: чтение, горение, усиление, рождение и волк — волчий, лиса — лисий).

В области словообразования Крушевского больше всего интересует вопрос об образовании одних частей речи от других, движение из одной части речи в другую.

Так, Крушевский устанавливает, что «если возникают какие-либо новые глаголы, то преимущественно отымённые». Он показывает, как из глаголов вырастают имена, на основе которых снова образуются глаголы — гореть, горячий, горячить.

В несколько ином направлении шли работы другого ученика Бодуэна — проф. В.А.Богородицкого.

65

Главные его труды — «Общий курс русской грамматики»15 и «Очерки по языковедению и русскому языку»16.

Богородицкий, основываясь на идеях Бодуэна о психо-физиологической природе языка и постоянном его развитии и изменении, исследовал систему русского языка, преимущественно его фонетику и морфологию. В своих ранних работах, как говорит он сам, Богородицкий дал «психологически-ассоциационное обоснование для морфологических обобщений своего учителя И.А.Бодуэна (сокращение основ в пользу окончаний и выяснение «эвфонического» н) и примыкающей сюда статьи Н.В.Крушевского «О морфологической абсорбции»17.

Позднее Богородицкий отказался от понятия абсорбции, под которое Крушевский подводил процессы переразложения и опрощения, и дал ясные и точные определения основных факторов, вызывающих изменение морфологического состава слова (аналогии, дифференциации, опрощения, переразложения), причем он указывает, что при этом могут происходить изменения и значения.

Богородицкий устанавливает, что причиной переразложения и опрощения являются не фонетические изменения, как думали Крушевский и он сам ранее, ибо переразложение и опрощение могут происходить и помимо фонетических изменений (ср.-к (-и-к) -н-ик (-иль-ник) -ч-ик (-щ-ик), и доказывает, что направление процесса переразложения (сокращение основ в пользу окончаний, регрессивное направление) «зависит от большей повторяемости в речи формальных элементов по сравнению с материальной частью слова», опровергая тем самым мнение Крушевского о совпадении направления переразложения с направлением фонетических изменений: в татарском языке направление фонетических изменений прогрессивное, а направление переразложения регрессивное, как и в индоевропейских языках.

Богородицкий учит различать несколько градаций опрощения: «слова с прозрачным морфологическим составом, от которых, однако, реальное значение более или менее удалилось, например: забыть намеренно. Следующую ступень занимают такие слова, как захолустье. Хотя в этом слове и выделяется спереди префикс, указывающий на нахождение предмета за чем-либо, но к префиксу примыкает корень, который не ясен и не выделяется; сюда же относятся такие случаи, как обуть и разуть, где префикс выступает яснее вследствие чередования для выражения противоположных направлений действия.

Если мы перейдём теперь к слову облако, то в нем, кроме опрощения, оказывается фонетическое изменение (облако — обвлако), препятствующее морфологической прозрачности слова... оно как бы закрепляет опрощение».

Богородицкий устанавливает не только факторы изменения морфологического состава слова, но и некоторые причины и законы изменения его значения. Причины развития значения слова он видит во влиянии ассоциаций по сходству и по смежности, причём развитие значения слова может «представлять особенности от развития тех же слов в родственных языках» в эависимости от исторических своеобразий духовного и культурного развития народа.

Богородицкий развивает и уточняет тезис Бодуэна о том, что морфемы «не суть фикции, но действительные части слов». Он доказывает это следующими фактами:

1) заимствованные слова, приноравливаясь к природным, принимают префиксы, суффиксы и окончания, свойственные словам природным (группа, группировать, сгруппировать, группировка);

2) вновь создающиеся слова являются с морфологическими частями, имеющимися в языке (сочувственник, напредствить, перевысказывать);

66

3) слова, употребляющиеся прежде с одними аффиксами, принимают по аналогии другие (держут вместо держат);

4) встречаются обмолвки, ослышки, описки, представляющие подстановку одной морфемы вместо другой (занятий ваших этих (вместо этим) предметом);

5) морфемы, вообще являющиеся телько соединенными, получают иногда самостоятельное существование, выделяясь в слова (-вич; наши вичú едят одни калачи; выступать за и против).

Богородицкий, так же как Бодуэн и Крушевский, включает словообразование в морфологию, куда относит также и словоизменение. «Содержание морфологии можно определить как учение о частях речи в отношении словообразования и словоизменения. Словообразование касается части слова, называемой основою, а словоизменение изучает окончания, присоединяющиеся к основе при склонении и спряжении. Таким образом, словообразование представляет собой учение о материальной стороне слов, связанной с собственным их значением, словоизменение же является учением о формальной части слов, посредством которой слова выступают в предложении в той или иной синтаксической роли»18. Окончания он называет формальными элементами слова, а префиксы и суффиксы – материально-формальными (служат для получения новых собственных значений).

В «Общем курсе русской грамматики» Богородицкий касается некоторых общих морфологических проблем и излагает словообразование отдельных частей речи.

Богородицкий протестует против традиционного определения основы как неизменяемой части слова, показывает, что это определение основывается на правописании слов, а в действительности существуют разновидности основы (гóд-у — гад-á; пек-у — печ-ёшь).

Так же, как и предшествующие ученые, Богородицкий делит все слова на производные («основа получается прибавлением суффиксов и префиксов») и корневые («основа совпадает с корнем»). Особым случаем словопроизводства он считает сложения (сложные слова), которые «служат восполнением обыкновенного (суффиксального) производства». Но сложения Богородицкий почти не изучает.

Подробнее всего Богородицкий рассматривает словообразование существительных. Но он изучает, как и прежние исследователи, только суффиксальное образование существительных, вскользь касается сложения слов19 и не затрагивает префиксации.

Богородицкий отказывается от общепринятой внешней классификации суффиксов по входящим в них звукам. Он пишет: «Желая со своей стороны выдвинуть в морфологии на первый план семасиологическую сторону, мы постараемся вопрос о суффиксах имён существительных свести на вопрос о суффиксальных категориях, посредством которых классифицируется в русском языке всё разнообразие предметов мира»20.

Подчёркивая необходимость строгого разграничения двух точек зрения на словообразование – историко-этимологической и статической, Богородицкий разбирает сначала с исторической точки зрения типы первообразных существительных, в которых первоначальные тематические гласные слились с корнем21, а также первообразные существительные с первичными суффиксами, которые часто уже не имеют ясно выступающего оттенка значения и, с точки зрения живого чутья, являются не суффиксами, а принадлежностью корня... дым, храм, ... стан, ворон, … весна, жир, пир...»22.

Более детально он исследует производство существительных при помощи живых суффиксов, разделяя их на следующие группы: именные

67

представления деятелей... по роду их действий или занятий, субстантивные представления лиц по их свойствам, названия лиц по их происхождению из известных стран, города и вообще местности или же по их принадлежности к какой-нибудь народности, названия лиц по их родовому происхождению, названия животных, растений и минералов, обозначения предметов жилища, утвари, орудий, одежды, пищи и комфорта, субстантивные представления действий, опредмеченные представления качеств, видоизменяющие лишь оттенок представления, увеличительные, уменьшительные, пренебрежительные и ласкательные23.

Характеризуя общее значение категорий, Богородицкий не указывает различий в значении между отдельными суффиксами внутри категорий.

Ценно, что Богородицкий учитывает производящие основы, ударение. Но он, обращая преимущественное внимание на значение, иногда недостаточно чётко выделяет суффиксы: простыня — простынка, птица — птичка, а не простын-ка, птич-ка.

Богородицкий указывает, что притяжательные прилагательные происходят от существительных, относительные от различных частей речи, а качественные бывают как первообразные, так и производные (умный, ласковый, печальный).

«Признак не может представлять того разнообразия категорий, какое свойственно субстантивным представлениям»24, поэтому суффиксальные образования прилагательных не так многообразны, как у существительных. Богородицкий выделяет как частные суффиксальные оттенки усиление и ослабление признака, уменьшительность, ласкательность и увеличительность25.

Специально на глагольном словообразовании Богородицкий не останавливается, касается его лишь попутно, при рассмотрении категорий вида и залога, выясняет некоторые видовые оттенки в связи со значениями приставок26.

В разделе наречий Богородицкий показывает их происхождение от других частей речи, основывая на происхождении всю классификацию.

«Общий курс русской грамматики» Богородицкого сыграл очень большую роль в деле популяризации идей Казанской лингвистической школы и применения их к исследованию русского языка.

Другие ученики Бодуэна старшего поколения также много работали над вопросами морфологии и словообразования живого русского языка.

Интересна статья А.И.Анастасиева «Морфологический анализ слова» , в которой излагаются и развиваются общие взгляды Бодуэна де Куртенэ и Крушевского на состав слова и принципы его изменчивости. Анастасиев намечает условия делимости слова на морфемы. Он устанавливает, что членение слова осуществляется в том случае, если различные его части (корень, суффикс, префикс) обладают определённым устойчивым значением и могут вступать в сочетание с другими морфемами (суффикс и префикс с другими корнями, корень — с другими суффиксами и префиксами).

Частным вопросам словообразования имени существительного посвящены работы А.И.Александрова и К.Смирнова27.

Взгляды Бодуэна де Куртенэ и его старших, казанских, учеников развивались представителями более молодого поколения русских лингвистов, работавшими в другом русском университете – Ленинградском. Из них остановимся лишь на трудах акад. Л.В.Щербы, взгляды которого хотя

68

и находились под влиянием его учителя, но обладали большой новизной и оригинальностью, что не позволяет относить его полностью к Казанской лингвистической школе.

Творчество Л.В.Щербы в своей основной части протекает после Великой Октябрьской социалистической революции и принадлежит советскому языкознанию.

Круг исследовательских интересов акад. Щербы очень обширен. В него входят общие проблемы морфологии, словообразования и лексикологии; в частности, вопрос о соотношении лексики и грамматики, объёме и задачах каждой из этих областей интересовал Щербу в течение всей его научной деятельности. Ещё в своей диссертации «Восточнолужицкое наречие» (1915), которая была построена на материалах наблюдения над этим языком самого Щербы без привнесения каких-либо чуждых изучаемому языку категорий28, он касается разграничения лексики и грамматики и определяет задачи словообразования. Цель словообразования — показать, «как действительно образуются или могут образовываться слова для новых понятий в... говоре в настоящее время. Этот вопрос один из насущных для полной картины данного языка, так как очевидно каждый носитель его, по мере расширения круга своих понятий, многие слова сам образует в случае надобности по существующим в языке живым схемам...

То, что обыкновенно излагается в грамматиках под названием словообразования, является по большей части отрывочными сведениями о морфологическом составе слов, причём зачастую со смешением прошлых языковых состояний с настоящими. Изредка кроме того (в новейшее время) сообщаются и некоторые сведения о значении некоторых морфологических частей. Несомненно, что все эти сведения весьма важны для полного понимания данного языка; но они всецело относятся к словарю, где и должны найти себе место29. Т.е. Щерба называет словообразованием «живые схемы для обозначения новых понятий» и считает нужным помещать их в грамматике, а непродуктивные, неживые случаи давать в словаре.

Щерба устанавливает два главных способа образования новых слов в восточнолужицком наречии: 1) «путём слов, образуемых от уже имеющихся в языке посредством более или менее производительных суффиксов»; 2) «обозначение новых понятий путём нового применения старых слов» (куда входит калькирование, заимствование иноязычных слов30 и новое применение своих слов).

Считая, что новые слова служат для выражения новых понятий, а формы слова обозначают оттенки одного и того же понятия, Щерба пытается наметить границу между производными словами и формами одного слова, но слишком широко очерчивает круг форм слова. Так, к формам одного слова он относит: «образование имён, обозначающих женщин, от имён, обозначающих мужчин», уменьшительные и увеличительные образования существительных, прилагательных и наречий, существительные, прилагательные, глаголы и наречия, образованные от прилагательных, «в которых значение остаётся абсолютно идентичным со словом производящим», многие глаголы с приставками, придающими

69

глаголу новое лексическое значение31.

Позднее Щерба более осторожно подходит к этому вопросу, указывает на неясность положения некоторых групп слов: «Так, будет ли столик формой слова стол? Это не так уж ясно, хотя в языковедении говорят об уменьшительных образованиях существительных. Предобрый, конечно, будет формой слова добрый, сделать будет формой слова делать. Но добежать едва ли будет формой слова бежать, так как самое действие представляется как будто различным в этих случаях»32.

В последних своих работах33 Щерба устанавливает теоретическое противоположение лексики и грамматики, излагает своё понимание той и другой области.

Лексика и грамматика, по его мнению, составляют сущность языка: «специально под языком мы разумеем едва ли не в первую голову его грамматику...лексические правила... составляют не менее существенную часть»34 языковой системы.

Раз «лексика представляет собою систему слов, из которых по правилам грамматики и самой лексики и строится наша речь»35, а «грамматика представляет собою репертуар средств, посредством которых, во-первых, по определённым правилам выражаются отношения между самостоятельными предметами мысли и посредством которых, во-вторых, по не менее определённым правилам образуются новые слова»36, то «естественно противоположить обозначение самостоятельных предметов мысли — лексики и выражение отношений между этими предметами — грамматики»37. При таком противоположении все так называемые служебные слова (предлоги, союзы) попадают только в грамматику; так же войдут в грамматику все формы слов, имеющие синтаксическое значение. «Однако слова и формы слов, не выражающие ни самостоятельных предметов мысли, ни отношений между ними, оказались бы беспризорными при подобном противоположении. Таковы формы числа, рода имён существительных, формы вида и т.п. Таковы словечки очень, весьма и т.п.»38.

Таким образом, это противоположение слишком прямолинейно. Отношения между лексикой и грамматикой сложнее. Между ними нет таких строгих границ, имеется много переходных случаев.

Как указывает Щерба, многие слова, т.е. элементы лексики, выполняют «строевые» функции, т.е. те же функции, что и грамматические средства (такие, как звуковые чередования, аффиксы, ритмика с интонацией, порядок слов). Таковы предлоги, союзы, связки, глаголы (особенно модальные и переходные)39. «Роль строевых элементов может в сущности играть любая часть речи»40, говорит Щерба.

Поэтому выступает второе противоположение между лексикой и грамматикой — противоположение знаменательного (лексического) строевому (грамматическому). Однако и это противоположение не выявляет полностью особенностей лексики и грамматики. Щерба обращает внимание на обобщённость правил грамматики и конкретность лексики и выдвигает третье противоположение: «Принимая во внимание единичность лексических элементов и применимость правил грамматики о словообразовании и словоизменении ко многим словам, можно противополагать лексическое грамматическому как единичное — типовому. В этом смысле я предлагаю говорить о явлениях словарныx и типовых41. «С одной стороны

70

всё индивидуальное, существующее в памяти как таковое и по форме никогда не творимое в момент речи – лексика, и с другой стороны — все правила образования слов, формы слов, группы слов и других языковых единств высшего порядка — грамматика»42.

Исходя из этих противоположений, Щерба намечает следующие разделы грамматики: 1) правила словообразования, 2) правила формообразования, 3) синтаксис активный и пассивный, 4) фонетика, 5) лексические грамматические категории.

Щерба считает, что словообразование как отдел грамматики — это «вопрос о том, как можно делать новые слова. Вопрос же о том, как сделаны готовыe слова, — дело словаря, где должна быть дана и делимость слова, если его состав ещё ощущается и может быть действенным фактором речи»43, т.е. он считает нужным относить в грамматику только живое, продуктивное словообразование. Щерба включает в грамматику также и семантический способ словообразования, т.е. употребление слов в новом смысле. Он пишет: «есть и типизованные случаи изменения значения, которые должны рассматриваться в грамматике»44.

Так же Щерба рассматривает и формообразование. «...всё, что происходит по правилам, будет явлением грамматическим, а всё то, что является индивидуальной принадлежностью того или иного слова, будет явлением лексическим»45. Спряжение глагола варить – явление типовое и должно быть в грамматике, спряжение же глагола вроде дать - факт словаря, потому что «сущность грамматики состоит в общих правилах, все же исключения относятся к лексике»46. Поэтому же Щерба предлагает относить к лексике коренные формы немецких сильных глаголов, управление многих русских глаголов, особые случаи образования множественного числа имён существительных и тому подобные факты.

Таким образом, Щерба устанавливает, что лексика противополагается грамматике, как: 1) система слов репертуару средств, служащих для выражения отношений между словами и построения новых слов, 2) знаменательное строевому (т.е. включает в грамматику строевые элементы лексики), 3) единичное типовому.

В этих противоположениях глубоко и верно отражены основные черты грамматики и лексики: обобщённость, абстрагированность грамматики, ее отвлечённость от частного и большая конкретность лексики. Правильно и то, что лексика является системой слов, а грамматика системой средств для выражения отношений между словами. Но средства построения новых слов, т.е. словообразовательные морфемы, относить в грамматику неправомерно, ибо они создают новые слова, выражающие новые понятия, и сами обладают лексическими значениями, конечно, гораздо более обобщёнными, чем значения слов; поэтому они входят как элементы лексической системы в словарь языка47.

Поэтому было бы полезно создавать словари живых и продуктивных в -определенные эпохи развития языка словообразовательных морфем.

Кроме того, вызывает возражения третье противоположение. Верно отмечено, что грамматика содержит общие правила, отвлекается от частного значения отдельных слов. Но нельзя относить в лексику всё «индивидуальное, существующее как таковое и по форме никогда не творимое в момент речи», считать её скоплением языковых реликтов, помещать туда даже особые формы отдельных слов и т.п.

В грамматике, как и в лексике, есть явления живые, продуктивные и непродуктивные, пережиточные. Первые являются типовыми, вторые — единичными (спряжение глаголов ем, дам). Поэтому замечание Щербы о содержании лексики

71

и грамматики можно принять лишь как практическое указание для составления словарей и грамматик, а не как теоретическое разграничение этих областей. Ведь лексика есть система слов, где действуют свои законы. Помещать же в словарь особые случаи образования форм и слов действительно целесообразно.

Кроме того, словообразование как особая, самостоятельная область языка не может входить целиком в грамматику. С грамматикой смыкается морфологический (аффиксальный) способ словообразования, учение о сочетании морфем в слова. Другие же типы словообразования, например, семантический, ближе лексике и семантике и в грамматику не входят.

Значение Казанской лингвистической школы в истории русского языкознания огромно. Очень велико оно, в частности, в деле изучения морфологии и словообразования русского языка. «Казанцы» разбили миф о неизменяемости морфологического состава слова, показали его подвижность и изменчивость; выявили ряд морфологических процессов, установили реальность морфологического деления слова; разграничение двух точек зрения на язык — статической и динамической (описательной и исторической), произведенное Бодуэном де Куртенэ раньше Ф. де Соссюра, теперь ставшее общепризнанным в лингвистике, положило конец смешению живых и неживых явлений, выдвинуло вопрос о продуктивности разных элементов языка; внимание к смысловой стороне языка, включение основ в сферу словообразовательного исследования показало, что словообразование есть стройная система, более сложная, чем система словоизменения, и что структура отдельных его типов зависит от общего значения аффикса и строения и значения основы.

Следует отметить также, что Бодуэн и его ученики уделяли много внимания вопросам преподавания языка в высшей и средней школе.

Бодуэн боролся за внесение научности в преподавание. Его программа университетских курсов, «Сборник задач по «Введению в языковедение» (СПб., 1912), книга «Об отношении русского языка к русскому письму» (СПб., 1912) имели большое практическое значение.

Так, например, необходимость различать звуки и буквы стала общепризнанной благодаря постоянной настойчивой борьбе Бодуэна с их смешением.

Но вместе с тем в теориях Казанской лингвистической школы имелись очень существенные недостатки. Историческая ограниченность её сказалась в излишнем психологизме, непонимании социальной природы языка. Поэтому Бодуэн и его ученики не могли установить подлинные причины развития языка, искали их не в истории говорящего на данном языке народа, а в индивидуально-психологических факторах. Но всё же им удалось выявить некоторые общие внутренние законы развития языка, характеризующие изменения строения и значения слова (аналогия, дифференциация, переразложение, опрощение). Необходимо учитывать, конечно, что указанные грамматические закономерности являлись антиисторическими, всевременными. Как известно, в гениальных работах И.В.Сталина по вопросам языкознания показано, что внутренние законы развития языка конкретно-исторические: разным языкам в разные исторические периоды свойственны различные внутренние закономерности.

Кроме того, даже по отношению к установленным «казанцами» законам не были выяснены причины, их вызывающие, не учитывалось, что нередко совмещается ряд законов.

Более частными недостатками теории Казанской лингвистический школы нужно считать следующие:

1) чисто внешне решался вопрос о продуктивности и непродуктивности явлений языка, не был раскрыт смысл этого понятия, самые типы продуктивности. Так, например, Крушевский видел всё различие между продуктивными и непродуктивными образованиями в сопровождающих их психологических процессах: первые «производятся» на основе

72

ассоциаций по сходству, а вторые «воспроизводятся» на основе ассоциаций по смежности;

2) словообразование полностью включалось в морфологию, не учитывалась его связь с лексикой и семантикой; поэтому изучался лишь внешний механизм соединения морфем в слова, не обращалось внимания на происходящие при этом семантические явления, связь словообразовательных морфем с основами определённого значения (см., например, «Очерк науки о языке» Крушевского, «Общий курс русской грамматики» Богородицкого, где изучаются фонетические и морфологические процессы, происходящие на стыке морфем, но не обращается внимания на семантическое взаимодействие основ и словообразовательных элементов);

3) проблема словообразования выступала только как проблема изменяемости основ и окончаний, к реальной жизни языка, изучению конкретного материала словообразование не применялось.

Несмотря на это, заслуги Бодуэна де Куртенэ и его учеников очень велики. Как правильно писал акад. Л.В.Щерба, «заслуги Бодуэна не в психологизме, а в гениальном анализе языковых явлений и не менее гениальной прозорливости, с которой он усматривал причины их изменений»48.

73

Примечания

1. Об основных принципах Казанской лингвистической школы см. в. статье Бодуэна «Лингвистические заметки и афоризмы» // ЖМНП.– 1903.– Май.– С.32-35.
2. К числу своих непосредственных учеников Бодуэн относит В.В.Радлова, Н.В.Крушевского, В.А.Богородицкого, Вл.Плотникова, С.К.Булича, И.А.Александрова, А.И.Анастасиева и др.
3. Бодуэн де Куртенэ И.А. Некоторые общие замечания о языковедении и языке // ЖМНП.– 1871.– Февраль.– С.303-304.
4. См. статью Бодуэна «Некоторые общие замечания о языковедении и языке».– P.292-293.
5. Ст. «О ogólnych przyczynach zmian igzykowych», цит. по ст. Л.В.Щербы «Бодуэн де Куртенэ и его значение в науке о языке» // Русский язык в школе.– 1929.– №6.– С.68.
6. Введение в языкознание.– СПб., 1917.– С.41.
7. Некоторые общие замечания о языковедении и языке.– С.304.
8. Лингвистические заметки и афоризмы.– 1903.– С.33.
9. Лингвистические заметки и афоризмы.– С.12.
10. См. работы Л.В.Щербы: «Русские гласные в качественном и количественном отношении». СПб., 1912; «Фонетика французского языка».
11. См. Отрывки из лекций до фонетики и морфологии русского языка; Филологические записки.– 1882; Введение в языковедение.– GUB, 1917.
12. Очерк науки о языке.– С.85.
13. Там же.– С.109.
14. Там же, стр.116, 122—123.
15. 5-е изд., М.; Л.– 1935. Далее указываю только страницы 5-го изд.1-е изд. 1901 г.
16. 1-е изд. 1901 г. Цитирую по 4-му изд.– М., 1939.
17. Богородицкий В.А. Казанская лингвистическая школа.– С.284.
18. «Очерки».– С.204.
19. См. «Общий курс».– С.138-139.
20. Там же.– С.136. Впервые изучение семантических категорий в связи с суффиксами, их выражающими, начал А.А.Потебня, см. «Из записок по русской грамматике».– Т.III.– Харьков, 1899.
21. См. «Общий курс».– С.138-141.
22. Там же.– Сlip.141.
23. См. «Общий курс».– С.143, 154.
24. Там же.– Сlip.157.
25. Там же.– С.157-158.
26. Там же.– С.162-176.
27. «Филологические записки».– 1884.– №1; 1885.– №4-5; 1887.– №3-4. Дальнейшим развитием взглядов Анастасиева является статья Г.О.Винокура «Заметки по русскому словообразованию» // Известия АН, ОЛЯ.– 1946.– №4.
28. «Ударение имён существительных с суффиксом -ик», «Ударение имён существительных ж. р., оканчивающихся на суффиксы -ынь, -ива, -ева» // РФВ.– 1882.
29. «О взаимном отношении по ударению имён существительных с суффиксом -ец и их производящих // Уч. зап. Каз. унив.– 1883.
30. Следуя требованиям Бодуэна «доискиваться того, что действительно существует в языке» (см. стр.62 данной работы), Щерба «решил изучить данный говор без всякой предварительной проверки, чтобы застраховать себя от каких-либо предвзятых мыслей и чтобы не навязывать изучаемому языку никаких категорий, которые не были бы ему в действительности свойственны» («Восточнолужицкое наречие».– Предисловие.– С.XVII). «Описание... основывается исключительно на наблюдении живого произносимого языка, без привнесения чуждых категорий, не имеющих основания в психике говорящих, а следовательно, оно не имеет никакой исторической перспективы в обычном смысле этого слова, но даёт представление о ближайшем его (языка.— Е.З.) прошлом и возможном будущем» (Там же.– С.XIX).
31. Восточнолужицкое наречие.– С.75-76.
32. Этот метод особенно употребителен в восточнолужицком наречии, так как население его двуязычно: владеет своим языком и немецким.
33. В статье «О частях речи» сам Щерба указывает на это: «...многие образования с префиксами должны быть несомненно отнесены в производные слова» (с.27).
34. Статья «О частях речи в русском языке» // Русская речь.– 1928.– №2.– C.19.
35. Очередные проблемы языковедения // Известия АН, ОЛЯ // 1945.– №5; Преподавание иностранных языков в средней школе.– М.-Л., 1947.
36. Преподавание иностранных языков в средней школе.– С.67-68.
37. Там же.– С.77.
38. Там же.– С.78.
39. Очередные проблемы языковедения.– С.130.
40. Там же.– С.181.
41. См. Преподавание иностранных языков в средней школе.– С.79-80.
42. Там же.– С.79.
43. Там же, стр. 82.
44. Очередные проблемы языковедения.– С.181.
45. Там же.
Там жe.
Там же.– С.183.
Преподавание иностранных языков в средней школе.– С.82.
Ср. выделение Шахматовым префиксов в отдельную часть речи.
И.А.Бодуэн де Куртенэ // Известия ОРЯС.– 1930.– Т.3.– Кн.1.– С.315.



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру