Филологический факультет Казанского государственного университета

  Черепанов М.В. Из истории казанской лингвистической школы (К 30-летию со дня смерти И.А.Бодуэна де Куртенэ) / М.В.Черепанов // Вопросы теории и методики изучения русского языка.– Казань, 1960.– С.130-147.

Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ широко известен в науке о языке как выдающийся представитель общего, индоевропейского и славянского языкознания, а также как создатель учения о фонеме. Но не в меньшей степени заслуга И.А.Бодуэна де Куртенэ состоит в основании им одной из наиболее значительных школ русского языкознания XIX в. — казанской лингвистической школы.

Формирование казанской лингвистической школы как самостоятельного и оригинального направления русской языковедческой мысли относится к 70-м годам прошлого столетия, т.е. к тому периоду, когда в ряде стран Европы получило распространение лингвистическое течение, противопоставлявшее биологической концепции языка психофизиологическое понимание сущности языка и природы языковых процессов. Центр исследования переносился на речь отдельных носителей языка. Появился повышенный интерес к живым языкам и диалектам, к строгому учету звуковых закономерностей и явлений лингвистической аналогии.

Казанская школа языкознания, с одной стороны, имела ряд черт, сближавших ее с этим широким лингвистическим течением — неограмматизмом, и поэтому не может рассматриваться вне его русла1. Но, с другой

130

стороны, деятельность представителей казанской школы, в частности, И.А.Бодуэна де Куртенэ, не ограничивалась канонами неограмматизма и, как правило, далеко выходила за пределы принципиальных установок этого течения. Создание учения о фонеме, введение эксперимента в изучение фонетических явлений, теоретическое обоснование и практическое осуществление исторического подхода к языковым фактам, глубокий анализ процессов, видоизменяющих морфологическую структуру слов, обоснование необходимости системного анализа структурных единиц языка2 — вот в самых общих чертах то новое, что было внесено в науку о языке казанской школой И.А.Бодуэна де Куртенэ, определило её специфику и значение в истории отечественного и мирового языкознания.

Близость казанской шисолы языкознания к прочим неограмматическим направлениям (в частности, к лейпцигской школе) подтверждается как анализом и сопоставлением принципиальных установок казанской школы и неограмматизма в целом, так и тем немаловажным фактом, что эта близость осознавалась самими представителями казанской школы. В данной связи ограничимся высказыванием И.А.Бодуэна де Куртенэ, которое представляется достаточно убедительным: «Я всегда

131

держался в общем тех же начал, что и так называемые «юнгграмматики»3.

Однако близость между казанской школой и младограмматизмом не должна расцениваться как результат влияния на казанскую школу младограмматизма, что стремился, например, доказать А.А.Кочубинский, рассматривавший воззрения представителей казанской лингвистической школы как отголосок «того брожения, которое испытывает в настоящую минуту сравнительная грамматика в самой Германии от известного нам направления «юных грамматиков»4. В действительности же принципы казанской школы были выработаны самостоятельно членами Казанского лингвистического кружка под воздействием идей И.А.Бодуэна де Куртенэ и традиций отечественного языкознания, в частности, лингвистических традиций, сложившихся в Казани до 70-х годов XIX в. Что касается самого основателя казанской школы, то его идеи отличались исключительной самобытностью и оригинальностью и, конечно, нет никаких оснований предполагать влияние на Бодуэна младограмматической школы. Сам Бодуэн де Куртенэ признавал лишь влияние В.Гумбольдта и Г. Штейнталя5.

Характерно, что Н.В.Крушевский, говоря о возниковении в Казанском университете направления, родственного «юнгграмматическому», в то же время замечает, что это направление оставалось неизвестным казанским лингвистам до 1879 года6.

Аналогичную мысль выразил и В.А.Богородицкий, подчеркивавший, что казанская лингвистическая школа была основана И.А.Бодуэном де Куртенэ «совершенно независимо от пробивавшегося в то же время подобного направления в Германии»7.

132

Неограмматизм возник в процессе критики биологической концепции сущности языка.

Критикуя биологическую концепцию А.Шлейхера, неограмматики опирались в значительной степени на учение В.Гумбольдта. Идеалистическое в своей основе, оно в то же время содержало нечто такое, что привлекало к себе внимание лингвистов, не удовлетворявшихся антиисторическими и метафизическими построениями биологического направления.

Язык представлялся В.Гумбольдту явлением, непрерывно изменяющимся. Изменчивость языка находится в противоречии с его устойчивостью. Живая речь есть естественное состояние языка, письменность же, хотя и закрепляет его, делает неподвижным, однако всегда предполагает воспроизведение его голосом. Язык есть деятельность, а не оконченное деяние. Язык — орудие образования мысли, поэтому он необходим не только для обмена мыслями, но и в процессе мышления.

В.Гумбольдт стремился найти гармоничное решение проблемы соотношения субъективного и объективного в языке. По Гумбольдту, язык, с одной стороны, является достоянием народа, и его изменение не зависит от произвола отдельных личностей, но, с другой стороны, язык проявляется в индивидуальной речевой деятельности и, следовательно, его изменение находится в известной зависимости от речи индивидуумов. Понятия субъекта и объекта, зависимости и независимости сливаются8.

Следует, однако, подчеркнуть, что общелингвистическое учение В. Гумбольдта представляло собой не только орудие неограмматизма в борьбе с вульгарно-биологическими концепциями языка, но оно содержало также и источники будущих ошибок представителей неограмматизма. В своих общелингвистических построениях В.Гумбольдт опирался на философские воззрения И.Канта и, подобно Канту, рассматривал сознание как самостоятельное начало, развивающееся по законам, отличным от законов материальной природы. С этой точки зрения, язык рассматривался им как «душа во всей её совокупности». Источником развития языка он считал

133

действие духа на звук, различие «внутренней формы» языков объяснял духом народов, говорящих на этих языках, а понимание между людьми — тождеством человеческой природы.

Нужно также учесть, что неограмматизм не всегда развивал наиболее сильные стороны концепции В.Гумбольдта. В этой связи следует указать на механическое решение неограмматизмом проблемы языка и речи, которую Гумбольдт пытался решить диалектически.

Говоря о том, что неограмматизм возник в критике биологической концепции, мы должны иметь в виду, что он вместе с тем не порвал до конца с биологизмом. Так, даже И.А.Бодуэн де Куртенэ, являвшийся одним из наиболее непримиримых критиков учения А.Шлейхера, опирался в своих общелингвистических построениях, как и Шлейхер, на естественные науки.

Связь неограмматизма с предшествующим этапом развития лингвистической мысли нашла отражение в принципиальном отрицании своеобразия языковых явлений по сравнению с явлениями психологическими и физиологическими. Ограниченность неограмматического понимания природы языковых процессов осознавалась представителями казанской лингвистической школы, однако, вместо критикуемой точки зрения предлагался психологический подход к явлениям языка. И.А.Бодуэн де Куртенэ, критикуя Н.В.Крушевского и квалифицируя его воззрения на природу языковых процессов как «дуалистические», в то же время подчёркивал, что язык — явление исключительно психическое и такими, следовательно, являются все языковые процессы9.

Вместе с тем представители казанской лингвистической школы в своей практической деятельности часто преодолевали слишком узкое неограмматичеокое толкование природы языковых явлений. Об этом свидетельствует хотя бы самый факт открытия казанской школой фонемы, которая, независимо от психологической трактовки её представителями казанской школы, объективно представляет собой именно языковую единицу. Не случайно поэтому повышенное внимание к фонеме тех современных лингвистических течений, которые стремятся

134

опереться в своих построениях исключительно на языковые явления в буквальном смысле этого слова и выработать собственно лингвистический аспект в противовес психологическому и физиолого-акустическому аспектам неограмматиков10.

При оценке особенностей формирования казанской лингвистической школы мы не можем ограничиваться указанием на её связь с неограмматизмом и в то же время оставлять в стороне вопрос о преемственности между школой И.А.Бодуэна де Куртенэ и предшествующим периодом истории языкознания в Казани, вопрос, имеющий принципиальное значение, поскольку его решение позволит нам уяснить историческую перспективу развития казанской лингвистической школы.

В работах, посвящённых казанской школе языкознания и затрагивающих вопрос её формирования, возникновение казанской школы датируется 1875-м годом, т.е. годом прибытия на кафедру сравнительного языкознания индоевропейских языков Казанского университета её будущего основоположника И.А.Бодуэна де Куртенэ11. В то же время вопрос о роли предшествующего периода в формировании казанской школы по существу в лингвистической литературе ещё не ставился.

Предшествующий период явился для казанской школы той почвой, которая позволила сформироваться и окрепнуть новому направлению в сравнительно короткий промежуток времени. Известны факты, свидетельствующие о том, что некоторые члены казанского лингвистического кружка, возглавляемого Бодуэном де Куртенэ, находились под существенным влиянием преемников В.И.Григоровича. Так, С.К.Булич специализировался по славянской филологии у М.П.Петровского, ученика Григоровича. Под влиянием

135

H.H.Булича находились А.И.Александров и А.С.Apхангельский. В известной степени продолжателем традиций В.И.Григоровича является А.А.Царевский.

Казанская лингвистическая школа связана с предшествующим периодом и по линии ориенталистики. Бодуэн де Куртенэ интересовался вопросами тюркологии и изучал тюркские языки у В.В.Радлова и Н.И.Золотницкого. Он сознавал значение Казанского университета как крупнейшего центра ориенталистики. По его инициативе на историко-филологическом факультете Казанского университета было введено, после продолжательного перерыва, преподавание восточных языков, игнорирование которых расценивалось Бодуэном де Куртенэ как существенный недостаток науки о языке, «в особенности ввиду новейшего направления лингвистики и этнографии, направления, ставящего на первом плане непосредственное знакомство с исследуемыми явлениями»12.

Несомненно также, что приезд в Казань В.В.Радлова не был случайным. Этот город привлекал его как старейший и крупнейший центр ориенталистики. Радлов явился преемником казанских тюркологов предшествующего периода и определённым образом влиял на направленность казанской лингвистической школы13. В.А.Богородицкого как тюрколога также нельзя рассматривать вне связи с казанскими ориенталистами предшествующего периода.

Важно подчеркнуть, что до прибытия Бодуэна Куртенэ в Казани уже была подготовлена почва для изучения санскрита, являвшегося базой сравнительно-исторического исследования языков. В этом отношении предшественником казанской школы является П.Я.Петров.

В период, предшествовавший оформлению казанской лингвистической школы, в Казани были достигнуты значительные успехи как в области славяноведения, так и ориенталистики. При исследовании языков делались попытки применения сравнительно-исторического метода14. Существенные успехи были достигнуты в области русской и тюрко-татарской диалектологии.

136

Развитие науки о языке в Казани связано с историей Казанского университета, основанного в 1804 году и явившегося крупнейшим научным центром восточной части России. До основания университета в Казани велось преподавание многочисленных языков в славяно-латинской школе, семинарии и гимназии. К концу XVIII в. в этих учебных заведениях преподавались монгольский, калмыцкий, турецкий, арабский, персидский, армянский и китайский языки, а из числа европейских языков – латинский, греческий, французский и немецкий.

Преподавание восточных языков в Казанском университете было введено вскоре после его основания.

До 1833 года в университете было две восточных кафедры — арабско-персидская и турецко-татарская. В 1833 г. была учреждена кафедра монгольского языка. В 1837 г. при восточном факультете организуется кафедра китайского языка, в 1841 — маньчжурского и, наконец, в 1842 — армянского языка и санскрита.

Конец 30-х — начало 50-х годов был периодом расцвета ориенталистики в Казани. В этот период в Казанском университете работали такие виднейшие ориенталисты как X.Д.Френ, Ф.И.Эрдман, А.Казембек, И.Н.Березин, В.П.Васильев, А.Бобровников, Н.И.Ильминский, П.Я.Петров.

Кафедра санскрита, учреждённая в 1842 г., просуществовала до 1855 г. и спустя 20 лет нашла продолжателя в лице И.А.Бодуэна де Куртенэ, преемником которого явился Н.В.Крушевский. П.Я.Петров, возглавлявший кафедру санскрита с 1842 по 1855 гг., в своих чтениях стремился выйти за рамки преподавания собственно санскритской грамматики и применял сравнительно-исторический метод для выяснения происхождения санскрита и его отношения к родственным языкам15.

Восточное отделение Казанского университета было закрыто по указу сената в 1854 г. и переведено в Петербургский университет. Сенат объяснял ликвидацию восточного отделения в Казани необходимостью открыть возможность высшей власти для наблюдения за воспитанием кавказских горцев», однако неубедительность этоro довода для передовых представителей русской лингвистической науки была очевидной. Так, И.А.Бодуэн де Куртенэ отмечал, что восточный факультет только

137

по частным соображениям и недоразумениям был перенесён в Петербург16.

После закрытия восточного отделения в совет было подано несколько заявлений профессоров университета, в которых указывалось на необходимость возобновления преподавания восточных языков и, в первую очередь, — санскрита и персидского языка, причём, последнее мотивировалось той ролью, которую выполняют эти языки в системе сравнительно-исторического языкознания17.

В связи с успехами славянского языкознания в Казани заслуживает внимания деятельность Казанского общества любителей отечественной словесности, возникшего в 1805 г. В 1818 г. оно насчитывало более 100 членов, причём, как сообщает журнал «Казанские известия», «сношения его простирались почти на всю Россию, а сверх того начинались в Варшаве, Богемии, Вене и были в Персии»18.

Членом этого общества являлся и В.И.Григорович, самый значительный из предшественников казанской школы И.А.Бодуэна де Куртенэ по линии сравнительно-исторического славяноведения.

Основной задачей общества ставилось «споспешествование распространению отечественной словесности», но в то же время указывалось на необходимость этнографического и лингвистического изучения местного края. Параллельно велось исследование местных русских и татарских наречий силами словесного факультета университета.

В 1829 г. декану словесного отделения Казанского университета была представлена докладная записка проф. Г.Суровцева с предложением произвести запись слов «новгородского наречия, которым без весьма значительных изменений говорят в Вятской и Пермской губерниях»19. В том же году декан словесного факультета Ф.И.Эрдман изложил педагогическому совету своё мнение по поводу исследования разговорного татарского языка. Исследование татарского языка, создание его грамматики и словаря, отмечал Эрдман, позволит «сравнить с точностью татарский диалект с турецким и поставить

138

оный... на степень особенной отрасли восточной словесности...»20 Эрдманом была представлена программа, в которой настоятельно рекомендовалось обращать внимание на сравнение татарских слов, с соответствующими словами родственных тюркских языков и наречий.

Ф.И.Эрдман, Г.Суровцев, А.Теплоухов и другие языковеды, изучавшие местные русские и татарские наречия, стремились решить ряд теоретических и практических задач диалектологии и среди них — вопросы отношения литературного языка к общенародному языку, вопросы исторической диалектологии и лексикографии.

Г.Суровцев не только обосновал необходимость привлечения диалектологического материала при решении проблем истории русского языка, но и частично реализовал эту бесспорно правильную и ценную в особенности для своего времени мысль21. Словарная работа, на необходимость которой указывалось Г.Суровцевым и И.Ф.Эрдманом, позднее вылилась в создание нескольких областных словарей22.

Мы позволили себе ограничиться приведенными фактами из истории языковедения в Казани до возникновения школы И.А.Бодуэна де Куртенэ, нескольку не ставили своей целью дать подробный очерк этого периода, но стремились лишь указать на основные направления и тенденции, имеющие непосредственное отношение к казанской лингвистической школе.

К моменту приезда И.А.Бодуэна де Куртенэ в лингвистической жизни Казани наблюдался временный спад, объяснявшийся как закрытием разряда восточной словесности в университете, так и уходом из университета крупнейшего представителя славяноведения В.И.Григоровича. Тем не менее, учитывая лингвистические традиции Казани, И.А.Бодуэн де Куртенэ рассчитывал найти в Казанском университете соответствующую научную среду для осуществления своих научных замыслов. В 1874 г., будучи приват-доцентом Петербургского

139

университета, он подает в совет историко-филологического факультета заявление с просьбой учесть его кандидатуру на замещение должности доцента по кафедре сравнительного языкознания. Факультетом он был избран единогласно, его кандидатура была поддержана также советом университета, однако в Казань Бодуэн де Куртенэ прибыл лишь осенью 1875 г. на должность профессора кафедры23.

Первое, чем талантливый ученый поразил своих слушателей, была необыкновенная содержательность и доходчивость его лекций, наглядность преподавания и простота в отношениях со слушателями, многие из которых позднее становятся его последователями.

И.А.Бодуэн де Куртенэ принадлежал к числу лингвистов, которые подходит к исследованию любого факта языка с точки зрения своих общелингвистических и философских принципов. Общелингвистические воззрения Бодуэна де Куртенэ сложны, а порою и противоречивы, что находит объяснение в непоследовательности его философских позиций, которые в целом следует признать стихийно-материалистическими24.

Существование внешнего мира, независимого от сознания и воли человека, принималось Бодуэном де Куртенэ как неопровержимый факт и являлось исходным пунктом его общеливгвистических построений. С точки зрения И.А.Бодуэна де Куртенэ, все наблюдаемые человеком явления существуют в нескольких «мирах», т.е. группах, или комбинациях явлений. Таковы — космос, вселенная без начала и конца, существующая как в пространстве, так и во времени, а также наблюдаемые только на Земле органический и психический «миры». «Мы видим в организмах, – говорит Бодуэн де Куртенэ, – психическую жизнь, которая рождается и гибнет с рождением и гибелью индивида. Как контраст двум предшествующим «мирам» мы имеем здесь абсолютное начало и конец... Вселенная есть необходимое

140

условие существования других «миров» сама от них не зависящая»25. Вместе с тем И.А.Бодуэн де Куртенэ указывает на тесную взаимосвязь между явлениями окружающего мира («В мире нет делений и перегородок, все есть единое concretum»26) и на непрерывное движение, изменение в природе27.

Мировоззрение И.А.Бодуэна де Куртенэ складывалось под заметным воздействием успехов естественных наук XIX столетия и в особенности – эволюционной теории Ч.Дарвина. Он проявлял живой интерес к дарвинизму, в частности, еще будучи студентом в Иене, слушая лекции известного естествоиспытателя и популяризатора учения Ч.Дарвина, Э.Геккеля, научно-публицистическая деятельность которого получила весьма высокую оценку В.И.Ленина28. Характерно, что многие проблемы общего языкознания (например, проблему происхождения языка) Бодуэн де Куртенэ стремился решить в плане эволюционной теории Дарвина29, и его труды содержат многочисленные сравнения и аналогии между явлениями природы и языка.

Подход к языку с естественно-научных позиций обусловил сильные стороны концепции И.А.Бодуэна де Куртенэ — непримиримую борьбу с априоризмом и скептицизмом в науке, объективность в оценке языковых фактов, стремление подвести языковые явления под единый, научно обоснованный критерий, – но, с другой стороны, привел к ошибочному пониманию сущности языка. Рассматривая человека с позиций антропологизма как «одно из звеньев природы» и не учитывая специфики общественных явлений по сравнению с явлениями биологическими, Бодуэн де Куртенэ видел в обществе лишь сумму биологических особей. Последнее приводит его к выводу, будто реально существуют лишь «языки индивидуальные», общенародный же язык есть фикция, арифметическая сумма «индивидуальных

141

языков». Отсюда следовало определение языка как психофизиологической функции организма.

Находясь под влиянием естественных наук, Бодуэн де Куртенэ, тем не менее, подвергал резкой критике вульгарно-биологическую концепцию А.Шлейхера и противопоставлял ей психологическое понимание природы языка и языковых явлений. В противоположность «мертвящему формализму» Шлейхера он стремился выявить психические условия существования и развития языка, познать «языковое мышление» говорящих.

Касаясь особенностей лингвистической концепции Бодуэна де Куртенэ, следует выделить тот важный факт, что в решении тех или иных конкретных проблем языкознания он отступал от данного им самим слишком узкого, а потому и ошибочного определения языка. Исследовательская практика, таким образам, находилась в известном противоречии с общелингвистическими установками его концепции. Именно поэтому, несмотря на ошибочное понимание природы языка, Бодуэн де Куртенэ внес много ценного в дело изучения системы языка и закономерностей ее развития. В то же время было бы неправильным полагать, что Бодуэн де Куртенэ совершенно не учитывал значения коммуникативной функции языка. «Так как язык возможен только в человеческом обществе, – заявляет oн, – то, кроме психической стороны, мы должны отмечать в нём всегда сторону социальную»30.

Основной задачей языковедения И.А.Бодуэн де Куртенэ считал обобщение явлений языка, вскрытие сил, действующих в языке, и законов, по которым совершается его развитие. «Каждый научный человек, в числе и исследователь языка,— говорил Бодуэн де Куртенэ, – должен проникнуться убеждением, что нет ни одного явления, которому не было бы причины, которое не было бы обусловлено необходимостью… Всё в природе, а следовательно, и в языке «причинно», «естественно», «законно», «рационально». В языке нет никакого произвола»31. Отмечая отрицательные стороны

142

описательного метода, он признавал за ним право первого шага в научном исследовании, но наиболее последовательным и отвечающим сущности предмета исследования считал метод, учитывающий историческую перспективу развития языка. В сравнительно-историческом методе Бодуэн де Куртенэ видел не только средство вскрытия прошлого состояния того или иного языка, но и предсказывания его «внутренней будущности».

Развитие языка представлялось Бодуэну де Куртенэ как постепенный процесс перехода его из одного состояния в другое. Изменение в языке не есть простое чередование разнородных явлений: между возникающими и отживающими явлениями существует тесная преемственная связь; каждый из периодов развития языка создает что-нибудь новое, что при переходе к следующему периоду «составляет подкладку для дальнейшего развития»32. Выделение наслоений различных эпох в системе языка и хронологизация их признавались Бодуэном де Куртенэ важнейшей задачей языкознания, нашедшей практическое осуществление в деятельности казанской лингвистической школы.

Мысли И.А.Бодуэна де Куртенэ о значении и целях лингвистики, историческом изучении языковых явлений в статическом и динамическом планах, о равноправии всех языков и необходимости предпочтения изучения живых языков мёртвым, о важности чёткого разграничения фонетического и морфологического членения слов, о чередовании звуков и необходимости введения новой фонетической единицы – фонемы и др., мысли, многие из которых впервые высказывались не только в аудиториях Казанского университета, но и представляли собой, последнее слово науки в мировом языкознании, приковывали к себе внимание слушателей и возбуждали живое интерес к языкознанию. Один из слушателей Бодуэна де Куртенэ, Н.С.Кукуранов, рассказывает о своих впечатлениях следующее: «В то время филологический факультет не блистал учёными именами. Тем приятнее было появление осенью 1875 года молодого, энергичного, уже известного своими трудами молодого профессора сравнительного языкознания И.А.Бодуэна де Куртенэ.

143

Приложение естественно-научного метода к языковедению и новые на него взгляды... невольно привлекали умы слушателей к новому профессору, который был не только глубокий учёный, но и чрезвычайно искренний и симпатичный человек, страстно любивший свою науку и отдававший ей всё своё время»33.

С самого начала преподавания в Казанском университете Бодуэн де Куртенэ не ограничивался академическими лекциями, предусмотренными учебным планом, но кроме них проводил у себя на дому для желающих дополнительные занятия. Научное общение с талантливыми и пытливыми учениками оказывало благотворное воздействие и на самого Бодуэна де Куртенэ, который впоследствии отмечал, что на этих занятиях и руководитель и руководимые воздействовали друг на друга и к некоторым выводам приходили общими силами34. Посетителями бодуэновского кружка, из которого позднее выросла казанская лингвистическая школа, являлись В.В.Радлов, В.А.Богородицкий, С.К.Булич, Н.С.Кукуранов, И.А.Анастасиев, А.С.Архангельский, П.В.Владимиров, А.А.Царевский, С.П.Орлов, И.Н.Смирнов, В.Плотников.

До 1878 года лингвистические штудии в бодуэновском кружке еще не приобрели характера особого направления в языкознании, но уже в этот период начинают вырабатываться принципиальные установки казанской лингвистической школы. Приезд в Казанский университет Н.В.Крушевского осенью 1878 г. активизировал деятельность бодуэновского кружка. С этого времени организуются регулярные заседания по субботам, на которых заслушивались и обсуждались доклады, сообщения и рефераты Крушевского, Богородицкого, Булича и других членов лингвистического кружка.

Наиболее активная деятельность бодуэновского кружка и окончательное оформление его в самостоятельное направление относятся к периоду 1878—1883 гг., к концу которого казанская лингвистическая школа уже выходит на арену международной лингвистической жизни, и, несмотря на отъезд в Дерптский университет в 1883 г. Бодуэна де Куртенэ, основанная им школа (главным образом, в лице Н.В.Крушевского и В.А.Богородицкого)

144

продолжает развивать и реализовать в практической деятельности выработанные ранее принципиальные установки, которые могут быть в основных чертах сведены к следующему:

1) Четкое разграничение звукового и оптического аспектов речи. В лингвистической науке к середине XIX столетия сложилась традиция не проводить грани между звуками и буквами, что объяснялось тем значением, которое приобрели древние языки в период господства компаративизма, возникшего на базе мёртвых классических языков. Отсутствие учета особенностей звукового и оптического аспектов речи наблюдалось в работах многих видных лингвистов XIX столетия. Выдвижение на первый план указанного принципа было прогрессивным фактом в истории языкознания и вытекало из общей системы принципов казанской лингвистической школы, стремившейся к реальному учету языковых явлений и процессов.

2) Разграничение физиологических и психологических процессов в языке. Казанская, лингвистическая школа, будучи школой неограмматической, не ставила вопроса о специфике языковых процессов, сводя их к процессам физиологическим и психологическим. С этой точки зрения все языковые явления должны были рассматриваться кай обусловленные либо физиологическим (или физическим), либо психическим фактором. В зависимости от этого и грамматика первоначально делилась на два раздела — на фонетику и морфологию, причем первая понималась слишком узко (как физиология звуков речи), а вторая, наоборот, слишком широко, поскольку охватывала все «психологизированные» элементы системы языка: морфологию, лексикологию с семасиологией и даже синтаксис, который понимался представителями казанской лингвистической школы как «морфология высшего порядка». Правда, это разграничение не носило практически столь гиперболизированного характера, так как сочеталось с требованием объективного подхода к исследуемым явлениям языка. При этом приоритет физиологической (фонетической) стороны, провозглашенный младограмматиками, вызывал возражение со стороны представителей казанской школы языковедов. Несмотря на неприемлемость в настоящее время данного принципа казанской школы, исторически он был оправдан, поскольку привлекал внимание исследователя

146

к внутренним пружинам языковых процессов, заострял внимание на взаимодействии антропофонических и «психологизированных» элементов системы языка и в конечном итоге способствовал возникновению учения о фонеме.

3) Разграничение статики (синхронии) и динамики (диахронии) языка. Это требование, впоследствии развернутое Ф. де Соссюром, было высказано впервые Бодуэном де Куртенэ и углублено его школой. Оно основывалось на признании, с одной стороны, исторической преемственности в развитии явлений языка, а с другой, – сознанием того, что для носителя языка важнее всего существующие, живые элементы системы (критерий «чутья языка» признавался казанской школой весьма важным). Разграничивая статику и динамику языка, казанская школа языковедов в то же время утверждала самостоятельную значимость указанных аспектов и признавала специфику задач каждого из них, имея в виду в первом случае исследование изменений, «совершающихся каждовременно в данном состоянии языка», а втором — изменений, «совершающихся в истории, на протяжении многих веков и в целом ряду говорящих поколений»35. Исключительно-исторический подход к языку младограмматиков встречал категорические возражения со стороны представителей казанской школы языковедов:

4) Соблюдение требования хронологизации языковых процессов. Казанская школа языкознания была по существу, первой школой, провозгласившей данное положение в качестве основополагающего принципа сравнительно-исторических исследований. Для предшествующего периода компаративистики был характерен антиисторический подход к языку. Индоевропейский праязык периода «расцвета» мыслился, как нечто в высшей степени совершенное и недосягаемое для современныx языков, возникших якобы из праязыка в результате его деградации. Историзм казанской школы нашел выражение прежде всего в признании важности и необходимости выделения в языке наслоений различных эпох и относительной хронологизации языковых процессов.

5) Признание преимущества данных, извлеченных из наблюдений над живыми языками и диалектами, по

146

сравнению с фактами, отраженными в памятниках письменности. Это положение выдвигалось и до казанской лингвистической школы, однако, лишь в трудах Бодуэна де Куртенэ и его последователей оно приобрело характер основополагающего принципа, тесно связанного со всей системой принципиальных установок. Необходимость исследования живых языков подчеркивалась также младограмматиками, но эта мысль не находила широкого практического осуществления в их деятельности и, кроме того, самый подход к явлениям живых языков у казанских лингвистов и младограмматиков не был тождественным, так как первые, связывая исследование новых языков и наречий с выявлением законов развития языка, исследовали их сами по себе, вторые, преломляя факты живых языков через призму своих исторических воззрений, не терпевших компромисса с синхронией, стремились вскрыть в них пережитки прошлого состояния языков.

6) Признание важности изучения и исследования всех языков и наречий, независимо от их строя и степени развитости. Для Казани, с ее разноязычным и диалектным окружением, принцип «демократизации объекта» был более, чем где бы то ни было, актуален и согласован с деятельностью казанских лингвистов предшествующего периода.

7) Требование не навязывать языку чуждых ему категорий, но выделять и исследовать то, что в нем действительно существует. Принцип объективности исследования понимался как требование объективного учета чутья языка его носителями. Он вытекал из естественно-научных основ концепции Бодуэна де Куртенэ и его школы.

8) Признание необходимости обобщений. Важность этого принципа в настоящее время несомненна, но в конце XIX века он был особенно актуален, так как в этот период представителями младограмматизма проповедовался эмпирический подход к языку, высказывалось скептическое отношение к возможностям лингвистики.

9) Важность анализа и разложения сложных языковых единиц на составные части.

10) Стремление к наиболее строгому учету звуковых законов и образований по аналогии36.

147

Примечания

1. Представляется целесообразным четкое разграничение понятий «неограмматизма» и «младограмматизма». Ниже под «младограмматизмом» будет пониматься одно из ответвлений неограмматизма, возникшее на базе лейпцигской школы. Подобное разграничение поможет избежать многих недоразумений. Так, акад. Л.В.Щерба считал Бодуэна де Куртенэ основоположником младограмматизма, разумея, конечно, под термином «младограмматизм» широкое лингвистическое направление, возникшее в критике биологизма примерно одновременно в России, Германии, Франции и др. странах Европы, направление, именуемое нами «неограмматизмом». (См. Щерба Л.В. И.А.Бодуэн де Куртенэ (некролог) // Изв. АН СССР.– ОРЯС.– Т.III.– Кн.I).
2. Указанные проблемы рассматриваются или частично затрагиваются в следующих работах: Бeлинская Т.А. Учение И.А.Бодуэна де Куртенэ о фонеме: канд. дисс.– Тбилиси, 1952; Чepeпанов М.В. Вопросы фонетики в трудах Н.В.Крушевского // Учен. зап. Глазов. пединст., в VII.– 1958; Чемоданов Н.С. Сравнительное языкознание в России.– Учпедгиз, 1956; Дeсницкая А.В. Вопросы изучения родства индоевропейских языков.– М.–Л.: АН СССР, 1955; Земская Е.А. Казанская лингвистическая школа проф. И.А.Бодуэна де Куртенэ // Русский язык в школе.– 1951.– №6; Черепанов М.В. Язык как система в понимании Н.В. Крушевского // Уч. зап. Глазов. пединст.– Вып.VII.– 1958.
3. Бодуэн де Куртенэ И.А. Заметка к некрологу Николая Вячеславовича Крушевского, отд. отт. из «Рус. филол. вестн.», 1888.– С.300.
4. Кочубинский А.А. Итоги славянской и русской филологии.– Одесса, 1882.– С.212.
5. См. Бодуэн де Куртенэ И.А. Автобиография (в обработке С.К.Булича) // Критико-биограф. словарь русск. писателей и ученых С.А.Венгерова.
6. Крушевский Н.В. Очерк науки о языке.– Казань, 1883.– С.8.
7. Богородицкий В.А. Крушевский Н.В. (некролог) // Волжский вестник.– 1887.– №288.
8. См. Гумбольдт В. О различии организмов человеческого языка / пер. П.С.Билярского.– 1859.– С.34 и след.
9. Бодуэн де Куртенэ И.А. Mikolaj Kruszewski... // Ргасe filologiczne.– Т.Ill.– 1891.– С.69.
10. Реформатский А.А. О соотношении фонетики и грамматики (морфологии) // Вопросы грамматического строя.– 1955; Реформатский А.А. Что такое структурализм? // Вопросы языкознания.– №6.– 1957; Ахманова О.С. Основные направления лингвистического структурализма.– Изд-во МГУ, 1955 и др.
11. Богородицкий В.А. Казанская лингвистическая школа // Труды Московс. ин-та ист., филос. и литер.– 1939.– Т.V.
12. ЦГА ТАССР, ф. 977 (Ист.-фил. ф-т).– 1883.– Д.I.– Л.I. См. также ф. 977 (Совет).– 1883.– Д.II.– Л.л. 5—6.
13. Штернберг Л. Из жизни и деятельности В.В.Радлова: Ко дню 70-летия В.В.Радлова.– Изд. АН, 1906.
14. Золотницкий Н.И. Корневой чувашско-русский словарь, сравненный с языками и наречиями разных народов тюркского, финского и других племён.– Казань, 1875.
15. Пeтpов П.Я. Программа для преподавания санскритского языка // Уч. зап. Казанского университета.– 1842.– Т.II.
16. ЦГА ТАССР, ф. 977 (Ист.-фил. ф-т).– 1883.– Д.11.– л.1.
17. Там же (Совет).– 1855.– Д.д. 4 и 76.
18. Ж. «Казанские известия».– 1818.– С.16.
19. ЦГА ТАССР, ф. 977.– 1829.– Д.3.– Л.2.
20. ЦГА ТАССР, ф. 977 (Ист.-фил. ф-т).– 1829.– Д.27.
21. Суровцев Г. Нечто о собрании областных слов // Уч. зап. Казан. ун-та.– 1839.– Т.II.
22. См. Эрдман Ф.И. Дополнение к опыту областного великорусского словаря // Уч. зап. Казан. ун-та.– 1857.– Т.II; Тeплоухов А. 130 слов провинциальных и технических... // Там же.– Т.III.
23. ЦГА ТACCP, ф. 977 (Совет).– 1874.– Д.92. В это время в Казани работали такие лингвисты, как востоковеды В.В.Радлов, Н.И.Золотницкий, Н.И.Ильминский, слависты М.П.Петровский, Н.Н.Булич, И.А.Снегирёв, классики Д.Ф.Беляев, Н.Яковлев и др.
24. Ср. Щерба Л.В. Бодуэн де Куртенэ И.А. (некролог) // Изв. АН СССР.– ОРЯС.– Т.III.– Кн.1.– С.315.
25. Бодуэн де Куртенэ И.А. Les lois fonétique // Revue critique.– Т.III.– 1910.– С.58 и след.
26. Из письма И.А.Бодуэна де Куртенэ к В.А.Богородицкому. Личный архив В.А.Богородицкого.
27. Бодуэн де Куртенэ И.А. Автобиография // Критико-биограф. словарь С.А.Венгерова.– C.34.
28. Ленин В.И. Собр. соч.– Изд. 4.– Т.14.– С.334.
29. Бодуэн дe Куртенэ И.А. Об одной из сторон постепенного человечения языка в связи с антропологией.– Петербург, 1905.
30. Бодуэн де Куртенэ И.А. Автобиография // Критико-биогр. словарь. С.А.Венгерова.– C.88; См. также Бодуэн де Куртенэ И.А. Введение в языковедение.– Петербург, 1909.– C.9. и след.
31. Бодуэн де Куртенэ И.А. Несколько слов о сравнительной грамматике индоевропейских языков.– 1882.– С.12.
32. Бодуэн де Куpтeнэ И.А. Некоторые общие замечания о языковедении и языке // Журн. мин. нар. просвещ.– Февр. 1871.– С.304.
33. Газ. «Камско-волжская речь».– 1914.– №67.
34. Бодуэн де Куртенэ И.А. Лингвистические заметки и афоризмы // Журн. мин. нар. просвещ.– 1903.– №5.– C.31.
35. Бодуэн де Куртенэ И.А. Лингвистические заметки и афоризмы.– С.33.
36. См. Бодуэн де Куртенэ И.А. Лингвистические заметки и афоризмы.– С.33 и след.

К списку



Главная страница сайта
 
Ученые КЛШ
 
      Труды
        И.А.Бодуэна
        де Куртенэ
      О Бодуэне
        де Куртенэ
      Материалы
        Бодуэновских
        чтений
      Интернет-
        ресурсы
   

    Новости | Персоналии | История | Материалы | Контакты | О сайте | Письмо web-мастеру